tavistok: (с широко закрытыми)
два двадцать две, а я ужинаю винегретом в по-икейски разобранном виде - винегрет light, сваренные в пароварке престарелые морковку и свёклу, и перечёркиваю всю кажущуюся лёгкость тем, что уныло макаю их в майонез (которого не ем, не ем никогда вообще, мне невкусно)

идёт первая неделя моего двадцатисемилетия, новенький год ещё не обжит и не обмят по фигуре (которую я тщательно видоизменяю, начиная с ноября - булочки, шоколад, теперь вот майонез; и даже не беспокойтесь, всё отлично, диета фрёкен бок работает без сбоев)

идёт первая неделя, а я ещё не успела напророчить себе обычное - буквами - угадай, каким будет, каким выпадет, положи слово, не вдумываясь в смысл.
впрочем, кажется, искусству камлания я разучилась, да и слава; этим играм в пифию сейчас лучше остаться где-то на безопасном и осмысленном расстоянии

на праздновании, впервые, наверное, лет с четырнадцати (отчего все мои воспоминания зациклены на четырнадцати, не пора ли признать, что я просто ничего не помню по годам и просто люблю число "14" (и двенадцать. и цифру восемь) (и да, я обсуждала ложную память и нелинейность восприятия времени со своим психотерапевтом, в данный момент мы ничего не можем с этим поделать, но пациент хотя бы осознал проблему) - так вот, впервые с четырнадцати получила торт, спасибо девочкам. торт со свечками, настоящий, их нужно было задуть, загадав желание, и я смеялась и дула, а потом мы дурачились в клоунских колпаках, и этого со мной не бывало не то что с четырнадцати, а и вовсе никогда прежде, так вышло, я любила отмечать дни рожденья камерно, на двоих

помню длинный вечер, и случайный концерт, где кто-то пел про день рожденья, и это казалось личным, таким личным
и низкое плотное небо, и холодный воздух, и шампанское на улице из горла - да, зимой, да, хочу, ну и что

помню засохшие лепестки роз на коже после ванны - отвратительное чешуйчатое ощущение, хочется содрать вместе с кожей. ощущение распространялось и на всех остальных, гм, участников торжества

помню торопливый, усталый, после-работы вечер, и хочется есть, и надо наконец решить, что ты хочешь: куда-то идём? остаёмся здесь? и слёзы от тупого желания отменить вот эту необходимость выбирать
ну а потом, конечно, сидеть на полу в трусах и да, клубника и шампанское, залакированный глянцем до пустоты, однако же не перестающий быть вкусным комплект (угу, розовый муслин и зеленые розы, ирландцы и беспорядки, картошка и лук, некоторые вещи непременно должны существовать вместе)

помню лучший день рожденья ever, в одеяльной темноте первой общей съёмной квартиры - снятой и обжитой недели за две прежде, собственно, чем

помню, как мне четырнадцать (!) (нет, на этот раз, кажется, точно), я прихожу домой, я получила четыре по английскому за какой-то сложный тест, я родилась в 14.00, и что-то ведь было ещё, четвёркой
что-то ведь было

мне двадцать семь, поутру у меня шла носом кровь, я не выходила из дому с воскресенья, завтра я беру интервью у мисс мира, а сейчас пью чай с кленовым сиропом и думаю о том, что совершенно, абсолютно и накрепко забыла - что же я, собственно, под эти задуваемые свечи решилась загадать
tavistok: (по буквам)
Звали её Маша.

К вам часто пристают на улицах? Ко мне раньше часто. Нет, не в том смысле, а вовсе даже пообщаться.

Её звали Маша, она стояла в телефонной будке (да-да, время динозавров пейджеров вместо мобил) и плакала в трубку. Из трубки тоненьким писком неслись гудки.
Я остановилась.
Маша плакала.

Потом её отец будет пытаться меня изнасиловать, а тогда я взяла её за руку и отвела к ближайшей лавочке.
"Я встречаюсь со взрослым мужиком! Я беременна! Он меня бросит!"
А-а-а, хлюп-хлюп.

Мне было 15, я была девственницей и считала, что знаю всё. Обо всём. Но убедить окружающих в бесценности моих советов было не так просто. Мои мудрые реплики стукались об их непроницаемое "у тебя такого не было". Блядь, да необязательно обниматься с кактусом, чтобы понять, что он колючий, нежно аргументировала я! Причины и следствия, блядь, закономерности! - вежливо убеждала я собеседников, но тщетно.

А тут - такой благодатный материал.

Я уселась поудобнее и принялась вещать.
Ну, несложно представить мои тезисы. Квинтессенция женской мудрости из серии "брось его первой, чтоб он не догадался, что хотел тебя бросить". Я вещала, Маша слушала. А для убедительности и подкрепления теории практикой - "вот видишь, всё это работает!" - мне вмиг стало восьмнадцать лет, у меня появился "бывший" (сразу бывший, past perfect, совершенный, то бишь, чувак), и, соответственно, дохуя жизненного опыта. Крупицами коего я и делилась с жадно слушающей Машей (те же 15, опыта поболе, чем у моей мамы).

После такой промывки ослабленного рёвом мозга Маша закономерно прониклась ко мне особой младшеподружкиной любовью и готова была непрерывно и благодарно внимать гласу мудрости, то есть мне. Чем я и пользовалась. Обо всём - от косметики до мироустройства - было у меня своё мнение, и его, как негасимый свет истины, несла я в Машину блондинистую голову.

Единственным, кто заподозрил что-то неладное, был Машин бойфренд, тот самый "взрослый мужик" - что-то около двадцати. Бросить он её не бросил, беременность её сдулась сама собой (Маша просто испугалась задержки), и всё вроде бы хорошо, он по-прежнему её трахал да поколачивал, совет да любовь. Маша периодически ему презрительно бросала - да ты! да Вика мне всё про таких, как ты, рассказала! да ты мизинца моего не стоишь, и прочее. Парень захотел полюбоваться на это светило неземной мудрости, Маша с гордостью меня продемонстрировала, зазвав в гости.

И... и он мне как-то ну очень уж понравился. А у меня кокетство, что тогда, что сейчас, было на уровне зверьков и детишек - если ты мне нравишься, то я жизнерадостно тяну к тебе лапы, сама от этого смущаюсь и застенчиво отбегаю. Так было и в этот раз. Я ненатурально хохотала, валилась на диван, вытягивала в его сторону длинннные ноги в корррроткой юбке...
"Взрослый мужик" понял всё и сразу. Маше он насмешливо посоветовал глянуть в мой юзеринфо паспорт, а мне кинул с высоты своих ниибацки крутых двадцати: деточка, кончай заливать моей подружке уши. Ты ничего не понимаешь про любовь.

Маша бойфренду не поверила, яростно и бурно меня защищала. Но я после этого как-то пообмякла, поутихла и мудростью Маше больше в нос не тыкала. А потом и вовсе бросила с ней встречаться - в самом деле, дружить мне с ней, что ли? Скучно. А проповедническую артерию перекрыли. Она, правда, звонила раз в полгода, рассказывала свою бурную жизнь - рожаю! нет, аборт! нет, рожаю и бросаю его! нет, выхожу замуж! нет, за другого! Я вяло слушала, кивала, а потом перестала подходить к трубке.

Свою невьебенную мудрость я с тех пор стараюсь придерживать внутри. Советов, по крайней мере, точно не даю).
tavistok: (по буквам)
...Особенно на закате: тени удлиняются, свет желтеет пронзительно, прощально, день умирает, ты всё проебал, больше никогда, ничего, и сейчас позовут домой, из прогретой бани пахнет мокрым мылом, а кто-то уходит босиком по пыльной дороге, мимо сада, мимо орешника, мимо тебя - ковбойски уходит в закат, в другую жизнь, в которой всё будет непременно счастливым: таким вот, пронзительным, умирающе-бесконечным.

От ухожённой тётки в электричке пахнет Ирининым потом, и я вздрагиваю от воспоминаний.

лето, лето
tavistok: (Default)
Когда-то я встречалась с турком.
Нет, тогда я встречалась с тремя одновременно, и всех любила (ну, я ещё в подростковом возрасте звонила в телефон доверия и говорила: "о, у меня проблема, я влюбляюсь в каждого мальчика"; девушка-оператор устало и вежливо спрашивала что-то вроде "а ты уверена, что умеешь любить").
Но турок, турок...
Он был классический такой турок. Звали его Сельчук Гергер, и я бы никогда не узнала, где там имя, а где фамилия, если б он, сияя улыбкой, не сказал "зовите меня Сашей, так проще". Сельчук – Саша, как-то так.
Он учился со мной на одном факультете. Самара, филфак - как его туда занесло?! Он понимал по-русски совсем плохо, знал немножко азбуку, записывал лекции на слух, фонетически; я потом смотрела его тетради – набор букв без всякого смысла. Когда его спрашивали на семинарах и коллоквиумах, он улыбался – беспомощно и чертовски обаятельно. Девки от него млели. Тогда как раз входил в моду Таркан...
(Viva Victoria-Afrodita, это он мне и спел как-то, лукаво улыбаясь)

Я-то совершенно не о нём думала. И вообще ни о ком конкретном. Первый курс, шалый год, я ничегошеньки вообще не понимала, вела себя странно, садилась в машины, с кем-то куда-то ехала, ночью в сорочке выходила гулять... Со мной ни разу ничего плохого не случилось, это странно, но это факт. Шестнадцать, и с маминой смерти прошло совсем мало месяцев.

Но я не о том.
Почему-то этот турок, этот Сельчук отчаянно возжелал именно меня. Ну, видимо, потому что не очаровывалась сразу. Одногруппницы злились и завидовали – красив-с, чертяка, и ухаживал под стать. Я растерянно смотрела на всё это, ничерта не понимала до самого последнего момента и принимала всё как должное. Были провожания и встречания, были просьбы "позаниматься русским", были какие-то рестораны его родственников (а, да, вот почему он оказался в Самаре – тут был бизнес друзей его отца). Были даже смотрины – меня возили за город, в большой разлапистый дом, к куче родни – что-то совершенно цыганское, пушистые ковры и босые грязные пятки, мелкая толпа чернявых детей, неохватная матрона в фартуке... Меня, кажется, "одобрили".

И вот я решила сварить ему суп.
Я только и умела готовить, что этот суп: куриный, с картошкой-морковкой-луком и зеленью. Причём тогда я готовила не по наитию и вдохновению, а по вызубренному предписанию, по раз навсегда затверженному алгоритму. Но уж зато получался он отменным. Идеальным. Суп Супычем.
Оглядела я его кухню - да, все ингредиенты в наличии, курица вон размороженная лежит, кастрюлька приготовленная стоит. Поставила вариться, постепенно загружая всё в кастрюльку в строгой последовательности. Закипело – кинуть луковицу - двадцать минут – выловить луковицу – пятнадцать минут - засыпать мелко порезанную картошку – рис - поджарку - ... А зелень? А зелени нет. А у меня программа заложена, без зелени – это не суп.

...И вот мы стоим на кухоньке его маленькой и очень дорогой квартиры, я, отчаянно артикулируя, делаю вот так руками: кубик, говорю, мне нужен ку-бик (да, в то время я суррогатами не гнушалась). Почему-то мне не приходит в голову сказать простое интернациональное "магги". Я нетерпеливо перебираю в воздухе пальцами, растягиваю гласные, акцентирую звуки – как будто станет понятнее, вот глупость! – не нахожу синонимов, не помню это на английском...
А он смотрит на меня нежными-нежными глазами, улыбается влажно и н е п о н и м а е т. Ничегошеньки. Растерянно повторяет за мной, вглядываясь – кубик? Штьо это?

И тогда я расплакалась. От невозможности быть понятой. От того, что такие пустяки делают барьеры совершенно непреодолимыми. Ну и блаблабла, вы понимаете.

А потом он как-то приехал ко мне ночью в папино дежурство и перегнул через подоконник – девятый этаж, – но странную возню вокруг застёжки джинсов я отмела сразу и очень удивлённо. Чёрт знает, почему он послушался.

Через два дня я уже слушала стихи от нелепо-нежного библиотечного мальчика со старших курсов, через полгода турка выгнали и забрали в какую-то их турецкую армию, но это неважно, неважно.

Потому что какая-то маленькая я внутри до сих пор ещё стоит на той кухне, над супом, который так никогда и не будет идеальным.
tavistok: (Default)
Я бы посвятила этот постинг [livejournal.com profile] leonardovna, если б умела всё это делать сама

Август.
Время холодной утренней воды и фаршированных перцев.
Перцы объединяют всю семью.
Перцы начинаются ещё днём. Выносят во двор огромный таз с ними, крепкими, блестящими, садятся вокруг (босые ноги поджимаются на бетоне, взгляд мечтательно устремлён в прорези неба между виноградными гроздьями). Чистят их, выскребают от зёрнышек – неторопливо, степенно, за разговорами. Шапочки с хвостиками отрезают кто ровно, кто чуть фигурно, чтоб закупоривалось потом плотно; складывают отдельно.
В летней кухне уже готовится фарш. Мясо и рис, и овощная поджарка из моркови и лука, и брынза с чесноком…
Перцы фаршируют – упруго набивают сочной начинкой, пришлёпывают сверху "родными крышечками", ставят в широкую низкую кастрюльку плотно-плотно, бочками, вертикально, наливают тоненькой струйкой, по стенке, воды, и ставят на огонь… Потом приходит время трав и специй, подсыпаемых по чуть-чуть в кипящую воду, потом черёд крышки, нежного томления на едва мелькающем пламени…

А к вечеру, в свежих, хрустких августовских сумерках, когда зажигают фонари и уже хочется накинуть на плечи что-нибудь тёплое – блюдо с перцами, роскошными дымящимися перцами, жаркими лаковыми перцами, выносят на веранду. А на столе уже россыпи свежих овощей (утром мы собирали их и мыли в железном зелёном ведре), тугая брынза, молодое лёгкое вино, за которым дедушка только что спускался в крепко пахнущий сырым песком и картошкой погреб…

Все рассаживаются на свои, давнишние места, и начинается трапеза.

Profile

tavistok: (Default)
tavistok

June 2012

S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627 282930

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 02:37 pm
Powered by Dreamwidth Studios